четверг, 5 марта 2015 г.

Генрих IV. Рецензия Елизаветы И.

Генрих IV. Рецензия на показ Theatre HD


Никак не претендуя на всеохватность, попробую записать своё общее впечатление. Каждый спектакль заслуживает отдельного разговора, но я сейчас о двух частях «Генриха IV» вместе.
Royal Shakespeare Company, режиссёр – Грегори Доран.






Итак, восемь лет (всего-то) прошло с отречения Ричарда и коронации Генриха IV. О Ричарде по тексту вспоминает каждый второй персонаж – преимущественно для оправдания собственных нынешних действий, покойники так удобны для этого. А для короля Генриха мысль об убитом кузене превращается просто в навязчивую идею и преследует его постоянно, здесь точки над i сразу расставляет ещё одно прекрасное дорановское начало спектакля: в глубине тёмной сцены – молящийся король, на авансцене – до боли знакомая корона (для зрителей в кинотеатре её ещё и подчёркивают крупным планом), наверху – призрак Ричарда.

Отсылок к первому спектаклю вообще будет много, и эстетически постановка выдержана строго в том же духе, что и «Ричард II»: те же преимущественно пустая сцена, прекрасная живая музыка, не перегруженные деталями костюмы. Белого, золота и голубого в этих краях больше не носят, зато бордовый цвет одежды Болингброка в первой пьесе


теперь станет и цветом его наследника.


Вот король Генрих IV (Джаспер Бриттон) – королевские заботы оказались тяжелее, чем он когда-то полагал, а чувство вины за узурпацию и убийство преследует его неотступно. Все упования король возлагает на то, что лучшие времена достанутся его сыну. Генрих безмерно любит Хэла, и потому его так больно ранит сомнительное поведение принца. Эта любовь совершенно застит отцу глаза, его бросает из крайности в крайность, от гнева и отчаяния, сразу рисующих ему сына и будущее самыми мрачными красками, к моментальному прощению, растроганности и доверию – потому что ему одновременно очень хочется и очень страшно в своего Гарри верить. Так что за этим страхом и этой мечтой о настоящем наследнике реального Хэла он, кажется, не видит и не знает вовсе.

А перед смертью Генрих просит музыки. Мне кажется, или и это рифма?



Вот король Генрих IV (Джаспер Бриттон) – королевские заботы оказались тяжелее, чем он когда-то полагал, а чувство вины за узурпацию и убийство преследует его неотступно. Все упования король возлагает на то, что лучшие времена достанутся его сыну. Генрих безмерно любит Хэла, и потому его так больно ранит сомнительное поведение принца. Эта любовь совершенно застит отцу глаза, его бросает из крайности в крайность, от гнева и отчаяния, сразу рисующих ему сына и будущее самыми мрачными красками, к моментальному прощению, растроганности и доверию – потому что ему одновременно очень хочется и очень страшно в своего Гарри верить. Так что за этим страхом и этой мечтой о настоящем наследнике реального Хэла он, кажется, не видит и не знает вовсе.
А перед смертью Генрих просит музыки. Мне кажется, или и это рифма?



Вот сэр Джон Фальстаф (Энтони Шер) – персонаж, традиционно считающийся ключевым и заслоняющий остальных в этой пьесе, но не в этой постановке. Фальстаф – враль, придумывающий свои байки на ходу и тут же сам начинающий в них верить. Он очень живой и настоящий, этот стареющий гуляка, вечно безденежный любитель пошутить и выпить, добродушный и беспринципный, человек с богатой фантазией и мелкой, удобной житейской философией, служащей оправданием для его образа жизни. Персонаж яркий, характерный, но если вы ждёте от него карнавальности и буйства красок, то их не будет. В Фальстафе здесь много обыденности, повседневности, это и делает его таким реальным, но в то же время – просто одним из представленных нам персонажей.

(Вообще откровенно карнавальный персонаж здесь, пожалуй, только Пистоль)


Вот принц Хэл (Алекс Хэсселл),



для которого кажется на редкость близкой к истине характеристика, выдаваемая ему Фальстафом: славный, весёлый, смелый, но несколько пустоголовый юнец. В предпосланном первой части  ролике о спектакле нам указывают на то, что Фальстаф с его жизненной философией – порождение эпохи, наступившей после свержения Ричарда: происходит то, что не должно происходить, нарушаются человеческие и божеские законы – и моральные ориентиры общества сбиваются. Если можно нарушить одно правило, почему нельзя другое? И вот уже трусливый толстый рыцарь рассуждает о бессмысленности понятия «честь».

Так вот принц Хэл здесь оказывается ничуть не меньше сыном этого времени. Он знает правильные слова, но не очень-то умеет поступать в соответствии с ними. Его монолог «I know you all» звучит скорее как самооправдание, в которое ему хочется верить. Гнев и горечь разочарования отца заставляют принца начать сознавать ответственность за своё поведение и то, насколько далёк он от идеала наследного принца. И Хэл начинает пытаться к нему приблизиться, хотя всё равно срывается то и дело в привычные забавы. Сперва принц бросается завоевывать воинскую славу, затем пытается вжиться в роль правильного будущего короля. Корона на подушке рядом с больным отцом магнитит его внимание не потому, что он так хочет её заполучить. Принц пытается не поддаться эмоциям, а действовать, как ему кажется должным: король умер, дело наследника – принять его корону и ответственность. Он очень хочет показать себя достойным, хочет, чтобы все признали его хорошим и любили, и в конце  он полностью подчиняет себя этой цели. Не знаю, кому как, а мне при виде такого сочетания благих намерений и упёртого желания постараться их как угодно исполнить стало жутковато.

Вот по-прежнему жёсткий и не способный на преданность никому, кроме себя самого, Нортумберленд (Шон Чепмен). Вот его сын, Гарри Перси (Тревор Уайт), 


разрываемый на части своей бешеной энергией, совершенно неспособный контролировать свои слова и действия и всерьёз считаться с другими людьми, производящий отчётливое впечатление психического нездоровья.

Вот следующий глава восстания, архиепископ Йоркский, мятежник благонамеренный и чересчур доверчивый. Единственный, кажется, чьё упоминание о Ричарде не вызывает отторжения, потому что он произносит его не на людях ради красного словца, а наедине с публикой.


(здесь на заднем плане, за спиной у принца Джона Ланкастера). 

А вот совсем мирные люди, судья Шеллоу с кузеном Сайленсом, комичные старички, вспоминающие, а местами сочиняющие свою бурную молодость.



И это только небольшая часть персонажей, их много, иные появляются совсем коротко, на одну-две сцены.

Среди них фактически нет деления на отрицательных и положительных. Плох или хорош этот вызывающий жалость король? Плох или хорош Перси Готспер, этот образцовый воин, после известий о том, что он остался без союзников, бросающий своё войско в битву, не считаясь ни с чьими жизнями? Плох или хорош архиепископ? Живо интересующий меня вопрос, как судить о принце Джоне, жёстком, с виду прямом, на деле скользком? Фальстаф? Принц Хэл?

Все они просто люди. И распределение сценического времени внезапно делает их всех равными. Равновелики король и мастер Шеллоу. Равновелики в потоке катящейся истории, в потоке времени, которое протекает у них всех между пальцами. Вот победители стоят в конце первой части на расстеленной на земле карте, как фигуры на шахматной доске. Вот растерянный маленький паж остаётся на сцене один в конце второй. Кого-то из этих людей завтра будут встречать ликованием и рукоплесканьями, а послезавтра, возможно, начнут кидать в него грязью. Река времени – довольно мутный поток – уносит их всех мимо нас, а мы смотрим будто издалека.

P.S. Закончив по существу, не могу смолчать: во второй части чудесный маленький паж, которого можно прямо сразу в словарь иллюстрацией к этому слову, а в прологе от лица Молвы отлично обыграна просьба выключить телефоны и не фотографировать.

Оригинальный пост

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Еще интересно: